Черныш А. А.

Методы исследования языка в философии ХХ века

Обращение к феномену языка на рубеже ХIХ – ХХ веков не было случайным и произвольным. Необходимость переосмысления роли языка и логики, предметом которой он и является, была спровоцирована кризисным состоянием конкретных наук, занимающихся изучением объектов в своих узких специализированных областях. Причина заключалась в проблематичности базисного отношения отдельных наук к тем вещам, к которым обращены их вопросы.

Стремление осмыслить язык выводит нас к нему же самому, так как только его мы и можем по-мыслить. «Язык есть; язык, и ничего кроме него» (Хайдеггер М., приведено по: А. Койре «О сущности истины» // Логос, 1999. № 10. С.121). Первые работы, посвященные природе языка, его взаимоотнесенности с наличным бытием и неизбежной трансценденцией, принадлежат Аристотелю. Категории языка, согласно этому философу, – не чуждые сущему понятия, но это категории самого сущего, через которые оно единственным образом раскрывается и включается в мир. Античная традиция мышления видела «истину вещи» в ее совпадении с «разумным» понятием ее сущности. «Высказывание относит себя к этой вещи, поскольку оно ее представляет и о представленном может сказать – в определенном аспекте, – что он есть сам по себе.

Высказывание, в котором содержится представление, утверждает представляемую вещь так, как она есть в качестве вещи» (Там же. С. 123). А потому греки характеризовали человека как существо, обладающее речью, подчеркивая фундаментальную значимость это обладания. Язык, будучи совокупностью осмысленных высказываний (суждений) «метит вещь», открывает ее, делая ее доступной, явленной, сподручной.

Забвение онтологического основания штудий Аристотеля привело к возникновению традиционной, формальной логики, которую уже не интересуют вопросы, составлявшие ее суть ранее: ни механизмы функционирования нашего мышления, правда, принимая как нерефлексируемую данность его законы, ни структура сознания, ни обусловленность логических категорий сущим, определениями которого они собственно выступают.

Оторванность от исходных начал спровоцировала забвение сущности языка. В связи с чем, можно выделить два направления, уведшие от аристотелевской, базисной для всей западной мысли, интерпретации; это, во-первых, характеристика языка как «вторичного продукта» мыслительной деятельности человека, а, во-вторых, версия божественного происхождения слов. Последняя была доминирующей вплоть до эпохи Возрождения и во многом препятствовала несхоластическим исследованиям коммуникативного уровня функционирования языка. С другой стороны, логика, определяемая как органон научного знания, не справлялась с возложенными на нее обязанностями, так как практически утратила онтологическую связь с объективной реальностью, в виду своего чисто спекулятивного, умозрительного характера. Такое положение дел, когда исходное отношение к предметам исследования стало шатким, возникло стремление к предварительному осмыслению их базовой структуры, стремление устранить шаткость основных понятий той или иной науки. Возникла потребность а анализе механизмов функционирования языка, лежащего в основе всех научных теорий, в первую очередь, проследить принципы формулирования суждений, осмысленных высказываний, предложений. Этим обусловлено новое рождение логики в форме математической, или символической логики, называемой также логистикой, а XX век принес с собой совершенно новый подход к лингвистике.

С тех пор как Ф. де Соссюр ввел в лингвистику синхронический способ анализа, постепенно была задана модель системного описания формальных связей, существующих в живом языке в определенный период времени, вырабатывая метод позволяющий понять грамматические структуры естественных языков, не привнося в них инородных и абстрактных схем, возникающих в результате философских рассуждений. Напротив, грамматические категории отдельного языка теперь сами могут выступать тем материалом для структурирования языка (существующих совокупного языковых выражений), который является решающим при разработке какой бы то ни было классификации. Благодаря этому, появляется возможность установить более точные отношения между структурами естественных и искусственных языков и гораздо яснее увидеть различия между ними или элементы сходства. Все высказывания естественного языка под руководством ряда трансформаций можно получить из некоторого множества ядерных высказываний, что можно сравнить с тем способом, которым образуется высказывания логической системы из атомных высказываний с помощью определенных правил. Тем самым можно констатировать, что, развиваясь в этом направлении, современная структурная лингвистика предпринимает попытки перекинуть мосты к логическим языкам, не стирая при этом реально существующих различий между искусственными и естественными языками.

Мысль о том, что философия и любое научное предприятие должно опираться на логический анализ языка, восходит еще к Лейбницу. Он мечтал об идеальном знаковом языке с точными правилами определения и преобразования. С его помощью можно было бы сформулировать систему основоположений всей человеческой жизни, позволившую разрешить все философские проблемы. Однако это осталось только мечтой, так как предполагаемый инструмент – логика – в то время еще не была разработана в достаточной мере. Впрочем, сегодня доказано, что его идея об автоматическом разрешении любой проблемы посредством построения логически точного языка выходит за рамки возможного; но она легла в основу плодотворного направления в философии как логистика при анализе столь сложного и многогранного предмета исследования как язык.

Варианты преодоления кризиса наук в философии ХХ века

Преодоление кризиса шло в двух ключевых направлениях: аналитическая философия и феноменология. Первая, будучи в определяющих своих интенциях связанной с подъемом математической логики, исходит не из слов как солипсистских обозначений «частных представлений», а из слов как «матрицы исчисления», некоего априори интерсубъективного языка исчислений. Ее представители пытались устранить все неясности и недоразумения в науке и философии не через субъективное, интуитивно-интроспективное удостоверение в очевидности обозначения, как было у Локка, а через синтаксически-семантический анализ предложений, наименьших кирпичиков здания всего возможного знания. Подобно раннему Витгенштейну, вдохновенному гению Венского кружка, аналитики исходят из того, что под поверхностью повседневного языка скрыта «логическая форма» универсального языка, притом таким образом, что эта форма делает возможным общезначимое, интерсубъективное отражение всех «элементарных фактов» в «элементарных предложениях». И вообще логическое сведение всех осмысленных предложений к элементарным, тем самым, личный опыт и сообщение о нем больше ничего не имеет общего с конституцией значения слова.

Намеренно упрощенно, применение логики и языка в аналитической философии можно представить следующим образом: сначала мы познаем – каждый для себя и независимо от других – элементы чувственно данного мира; после чего охватываем путь абстракции с помощью органона общечеловеческой логики онтологическую структуру мира; после этого мы обозначаем – по соглашению – элементы полученного подобным способом мирового порядка и представляем положение вещей посредством комбинации знаков; в завершении мы сообщаем другим людям с помощью этих конфигураций знаков полученное нами положение вещей.

Философы этого направления больше не стремятся узнать «где» существуют абстрактные сущности и «что» представляют собой явления мира. Они хотят знать, в каких формальных отношениях находятся они друг к другу. «Опыт», нужный для понимания логики, состоит не в том, что нечто обстоит так-то, а в том, что нечто есть: но это как раз не является опытом. Логика предваряет всякий опыт, свидетельствующий, что нечто таково. Она предпослана Как, а не Что» (Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1994. С.54) (5.552).

Формальные структуры в логических языках изображают структуру реальности, но весьма ограниченно, так как мышление, являющееся предметом логики в аналитической философии, рассматривается вне сознания, его объемлющего.

Поэтому вполне естественно параллельное развитие феноменологического течения, исследующего феномены сознания. Последнее определяется тотально – это все то, о чем мы можем нечто знать; то, что по ту сторону сознания тоже что-то может существовать, в лучшем случае допускается, но, в конечном счете, может не приниматься во внимание, так как все закономерности, какие только могут иметь силу для сознания, действительны только в области сознания. Интенциональность сознания не исчерпывается предметностью эмпирического опыта, который и не является ведущим. Мир выступает как самовосприятие сознания.

Хайдеггер предпринимает усилия по выявлению онтологического основания сознания, и обнаруживает его в том, что сознание – это сознание человека, существа, имеющего структуру «бытия-в-мире», то есть открытого и вплетенного в систему сущего. Таким образом, Хайдеггер формулирует «фундаментальную онтологию» Dasein, предельного основания метафизических вопросов и исканий. Открытие категориального созерцания еще античными мыслителями, указывает на то, что созерцание не исчерпывается схватыванием чувственных данностей; что существует простое схватывание категориального, тех моментов сущего, которые принято называть категориями, а главным образом, это переоткрытие в феноменологии демонстрирует тот факт, что такое схватывание задействовано в самом обычном повседневном восприятии и во всяком опыте. Этимологически разбирая понятие феноменологии, Хайдеггер уже в нем самом обнаруживает обусловленность, проговоренность сущего в языке.

Отношение между понятиями в рамках одного высказывания

Можно предположить, что построение целостной системы языка в логически строгих понятиях способно открыть новые возможности для философствования и способствовать разрешению старых проблем с помощью современных методологических средств. Так, например, вопрос об универсалиях: о том, в каких отношениях синтаксические структуры языкового выражения находятся к онтологической структуре описываемого мира, предстает в виде вопроса об отношениях между понятиями в рамках одного высказывания.

Именно в этом вопросе можно отметить сходство позиций аналитической философии и феноменологии.

Каким образом определенное высказывание получает определенный смысл? Как могут обладать значением всеобщие понятия? Как в процесс абстракции общие имена получали конкретное значение?

Эти вопросы стоят в центре внимания феноменологии Э. Гуссерля, в «Логических исследованиях» он подробно разбирает взгляды Локка, Беркли и Юма, обнаруживая, что для Локка абстрактные понятия возникают в процессе утверждения первичных и вторичных качеств, совокупностью которых предстает предмет. Вычленение, тематизирование одного признака вне предмета, его включающего, представляет собой суть теории абстракции. У Беркли предмет есть комплекс ощущений (нет первичных качеств), поэтому возможность существования абстрактных понятий реализуется через замещение единичного понятия общим. В психологическом учении Юма о привычке в восприятии, процесс абстракции совершается через фиксацию подобия двух предметов по какому-либо признаку.

При построении своей теории об абстракции Э. Гуссерль опирается, прежде всего, на учение об интенциональности. Если для Витгенштейна, некое понятие – логический предмет, существует только тогда, когда он вплетен в систему с другими логическими предметами. «Значение элементарных знаков могут растолковываться путем пояснений. Пояснения – это предложения, содержащие такие знаки. Стало быть, их можно понять лишь при условии, что значения этих знаков уже известны» (Там же. С.13). Отсюда следует, что отдельное слово значением не обладает, обретая его лишь в контексте предложения. Гуссерль, напротив, утверждает, что понятие обладает смыслом и, находясь в высказывании, и само по себе. В этом сущностное их различие. Согласно учению Гуссерля, общие понятия, категории, связаны для нас, прежде всего со свойствами предметов, то есть, либо мы имеем в виду индивидуальный предмет, либо общее понятие. Субъект и предикат обладают значением, поскольку последнее конституируется в связке суждения. И значение является идеальным.

Например, в высказывании «Эта доска – зеленая», для понятия цвета существует определенное идеальное значение, которое не является родовым понятием по отношению к видовому, выраженному в этом предложении. Изначально у нас есть два понятия, имеющие идеальное значение: «доска», «зеленая», которые реализуются в «эта доска зеленая». Гуссерлевская теория абстракции связана с восхождением от единичного факта, свойства к идеальному значению понятий. В качестве значения выражения может выступать предмет, его специфический признак (предикат этого предмета), образы – фантазии, то есть понятия, которым в действительности ничего не соответствует и т.д. Можно сказать, что не существует образов, которые не являлись бы значением для определенного высказывания.

На вопрос: где же заключается значение того или иного выражения, на стороне воспринимающего субъекта или воспринимаемого объекта? Гуссерль отвечает следующим образом: значение задается самым интенциональным актом. В высказывании конституируется определенная действительность; нахождение предметного соответствия интенции нашего высказывания необязательно, хотя и желательно: значение слова от последнего не зависит.

В феноменологической установке предмет утрачивает свое независимое от сознания существование (будь то природный или психический процесс) и превращается в данность предмета, его смысловой образ. Сознание как неисчерпываемая сфера смыслообразования выступает здесь в роли бытия по отношению к любому виду такого превращения. Сознание должно вовлечь в свою сферу предмет таким образом, чтобы в данности предмета воплотилась его уникальная сущность. Не всякое осознание предмета превращает его в феномен, как отмечает Молчанов В.И.: «Схватить сам предмет («назад, к самим вещам!») означает не только лишить его самостоятельности как независимой от сознания реальности, но и придать предмету самостоятельность в качестве независимой от того или иного вида осознания смысловой формации – эйдоса. В смысловой данности предмета должны воплотиться всеобщие структуры сознания, а не случайные или произвольные интенции» (Молчанов В.И. Гуссерль и Хайдеггер: феномен, онтология, время / Проблема сознания в современной западной философии. М., 1989. С.110). Всеобщие структуры сознания не являются по Гуссерлю, заранее заданными, исследование каждый раз должно заново выявлять «феноменологический остаток» – поле чистого сознания, поле самоочевидного. Это означает, прежде всего, отказ от всех истолкований предмета, использующих непроясненные предпосылки, к которым относятся и шаблонные ходы обыденного сознания, и догматически принимаемые схемы в процессе научного мышления, и метафизические допущения философии.

Содержание основного тезиса феноменологии о направленности сознания на предметы предусматривает выделение трех основных элементов: интенционального акта, интенционального содержания и интендируемого предмета. Второй и третий элемент не тождественны: по Гуссерлю, то или иное интенциональное содержание не охватывает всего предмета, который для сознания выступает как Х. Сознание не исчерпывается каким-либо одним интенциональным содержанием, оно стремиться поглотить предмет, превратить его в совокупность интенциональных содержаний, выделяя смысловой инвариант. Полагание предмета есть его обозначение. Субъективные значения содержатся не в нем самом, а в акте означения, обозначения предмета. Потому задача феноменологического исследования заключается в выявлении идеального единства значения и прояснении его корреляции с предметной действительностью.

Семантика понятийного аппарата феноменологической и аналитической философии

Несмотря на общность проблемного поля, и предмета исследования – высказывания – в диалоге между феноменологией и аналитической философией можно обнаружить расхождение в семантической терминологии обоих движений.

В аналитической философии трехуровневая семантика знака, смысла и референта Фреге скоро уступила место двухуровневой семантике знака референта Б. Рассела. В философии Гуссерля понятие «смысла» не было отброшено, а скорее, расширено посредством разработки понятия «ноэмы». При более тщательном рассмотрении современной дискуссий в аналитической философии оказывается, что трехуровневый семантический аппарат появляется вновь, но уже в новой форме. Откровенный реализм Рассела уступил место некоей более кантианской позиции, в которой универсум рассуждений не отождествляется более простым образом с абсолютной реальностью. Что в свою очередь свидетельствует о том, что аналитические философы открывают для себя ноэматический характер своих универсумов рассуждений.

Это новая логистическая дистинкция между универсумами рассуждений и абсолютной реальностью, которая соответствует феноменологической дистинкции между миром как ноэмой и абсолютно реальным миром (если таковые вообще имеют место) несет с собой развлечения между онтологией и метафизикой: описание различных универсумов рассуждений – соответственно различных ноэматических миров – можно назвать онтологической задачей. А вопрос о том, какой из универсумов рассуждений – соответственно, какой из ноэматических миров является наилучшим соответствием абсолютной реальностью (если вообще какой-то из миров является таковым соответствием) – забота метафизики. Параллелизм между семантикой современной аналитической философии и семантикой феноменологии затемняются их терминологическими расхождениями вследствие уже упомянутого выше исторического развития. Если в аналитической философии говорят, что знаки указывают на сущности из универсума рассуждений, тогда как в феноменологии ноэмы, строго говоря, не являются референтами ноэтических актов, но о них говорится, что они относятся к уровню смысла.

Более подробно сопоставление основ семантических понятийных аппаратов феноменологии и логистической философии в статье «Мир, как ноэма и как референт» предлагает Г. Кюнг.

Основную линию развития математической логики от Фреге до Куайна и Гудмена автор усматривает в постепенном переходе от трехплоскостной семантики Фреге к двухплоскостной семантике. Языковому знаку Фреге приписывает значение и смысл. Он различает уровень языковых выражений, уровень объектов, выступающих в качестве значений языковых выражений и уровень смыслов, присущих языковым выражениям. Кюнг показывает, каким образом происходит отказ от плоскости смысла, от интенсиональных значений. Решающий шаг в этом направлении сделал Л. Витгенштейн, идеальный язык которого не предполагает никаких смыслов.

Создается впечатление, что в логике ХХ века существовало стремление прямо сопоставить структуру языка со структурой реальности, удалив промежуточные смыслы, интенсиональные значения и т.п.

Не трудно понять: почему многие философы отказывались включать смысл в разрабатываемые ими общие семантические аппараты. Философ, трактующий смысл (значение) как своего рода поддающийся именованию сущности, неминуемо сталкивается с рядом серьезных трудностей. По-видимому, никак нельзя точно определить, где заканчивается один смысл и начинается другой. И в случае, если мы начинаем давать смыслам имена, то мы будем вынуждены вести бесконечную иерархию смыслов – смыслов и т.д. Поэтому понятно: почему Рассел был удовлетворен тем, что, как ему показалось, он может обойтись без какого-либо промежуточного уровня между знаками и предметами. «Такой реалист, как Рассел, более заинтересован в том, чтобы соотнести выражения с их коррелятами в реальности, чем в том, чтобы сопоставить им некие объекты нашего разума в качестве смыслов этих выражений» (Кюнг Г. Онтология и логический анализ языка. М., 1998. С.305).

Как уже отмечалось, развитие логистической философии (Кюнг не различает аналитическую и логистическую философию, рассматривая их в качестве синонимов) от Рассела к поколению Карнапа, Куайна и Гудмена характеризуется тем, что последние обнаружили возможность описание абсолютной реальности, «мира», в различных системах, универсумы рассуждений которых артикулируются различным образом. Убеждение в том, что физическая реальность-в-себе совершенно отлична от того, какой она представляется в нашем обыденном опыте или в наших научных моделях, пришлось выражать по иному: релятивизируя универсум рассуждений и отличая его от абсолютной реальности-в-себе. Аналитические философы несколько отличаются друг от друга в вопросе соотношения своих семантических систем и описываемой реальности мира. Так Карнап считает, что все вопросы, касающиеся природы реальности-в-себе, лишены смысла, а необходимость выбора языковых средств диктуется ни в коем случае не истиной, а практической целесообразностью. Другие аналитические философы менее агностичны. Уилфрид Селларс, например, «не считает бессмысленным говорить о структуре реальности-в-себе. Он не утверждает, что знает – какова эта структура, но как научный реалист делает метафизическое утверждение, что она должна существовать», и как Пирс говорит, что структура реальности-в-себе, есть то, что описала бы последняя окончательная научная картина, если она в принципе может быть достижима.

Оригинальна позиция Нельсона Гудмена. Он считает, что мир обладает не одним, а многими способами определенности своего бытия. Это не агностическая версия Карнапа, который из того обстоятельства, что «работают» многие системы делает вывод, что метафизическое утверждение лишено претензий на истинность. Для Гудмена не бессмысленно сказать о некой системе, что она соответствует действительности; он подчеркнуто отвергает взгляд, согласно которому структура реальности-в-себе неизвестна или скрыта от нас, но он думает, что реальности соответствуют многим отличные друг от друга системы описания. Под этим он понимает не только то, что некоторые системы улавливают мир в сеть с более мелкими ячейками, чем другие. Для Гудмена оказывается возможным, чтобы две различные системы давали в равной степени детализированную картину реальности.

Можно сделать следующий вывод: аналитики акцентировали внимание на внутренней логической простроенности системы языка, обеспечивающей возможность коммуникации с миром посредством того, что наше восприятие мира будучи структурировано языком, подчиняется основным и присущим всем, законам мышления, вытекающим из его собственной природы и склонностей. По сути, они исследовали субъективную, в смысле присущую субъекту, способность мышления и подведения многообразия нашего опыта под некоторые единства – понятия и категории. Возможность описывать реальность в различных системах, посредством разных «логических каркасов» свидетельствует об отсутствии онтологической связи между миром как объективной реальностью и миром как он познается согласно тем или иным «картинам мира», и выбор языковых средств диктуется не истиной, а практической целесообразностью.

Попробуем обратиться к феноменологической модели семантики. Здесь мы обнаружим достаточно много общих положений с аналитической философией: начнем с того, что Гуссерль и Фреге принадлежали к одной традиции, восходящей к Больцано, а также отметим непосредственное влияние Фреге на Гуссерля.

В своей семантике Гуссерль, как и Фреге, различает три уровня: выражения, смысл и референт. Гуссерль называет смысл (die Bedeutung не в том значении, как Фреге), а референт просто называет Gegenstand, то есть объектом.

Одним из пунктов, по которым феноменологический подход отличается от аналитического, состоит в том, что в феноменологии языковые выражения изучаются не ради них самих взятых в отрыве от акта мышления, напротив, интерес сосредотачивается на ноэтических актах. Когда феноменолог изучает знаки, он стремится понять, каким образом наше мышление сообщает смысл материальным смыслам, то есть каким образом мышление воплощается в материальных выражениях. Аналитическая философия не начинает с этих вопросов, но, в конечном счете, тоже начинает им интересоваться.

В силу своего интереса к тщательному описанию нашего ноэтического опыта, его содержания феноменологическая семантика включает одно важное понятие: понятие интенционального объекта как такового, то есть понятия ноэмы, без которого невозможно адекватным образом разобраться в феноменологии. Основная трудность состоит в том, что ноэма – это не тоже самое, что референт. Для Гуссерля, ноэма все еще принадлежит к общему уровню смысла.

Ноэму можно уподобить «острию стрелы смысла», указывающего на определенную точку физической реальности, однако в случае полагания господина Х в этой «координатной точке» ничего не оказалось, в случае же истинного знания ноэма обнаруживает соответствие с действительным референтом.

В следствие, принятой дистинкции между ноэмой и референтом феноменолог способен произвести аналогичное различение между двумя задачами, которые ставит перед собой логистическая философия: имеется онтологическая задача описания различных ноэм и имеет метафизическая задача принятия решений о том, «совпадает» ли ноэма с метафизической реальностью, «соответствует» ли она ей.

Феноменологи занимаются вопросом интенциональности нашего сознания, неизбежной ориентации его вне себя. Анализ языка и, в первую очередь, речи осуществляется на основе рассмотрения их как выражений, исполняющих, реализующих наши восприятия – то есть, исходя из структур ноэмо – ноэтического акта. Тем самым логика является наукой о «чистых» научных теориях, так как согласно Гуссерлю, «объективный исследователь» интересуется не процессами речи, понимания, представления и т.д., а объективным значением своих выражений, понятием как идеальным единством значения, а следовательно, истиной, которая сама строится из понятий. Все логическое подпадает под коррелятивно взаимосвязанные категории значения и предмета. Феноменология Гуссерля «переливается в логику весьма плавно – в момент появления предметностей как родовых единств» (Мотрошилова Н. М. Анализ «предметностей» сознания в феноменологии Э. Гуссерля. М.,1989. С.86).

Сравнение феноменологического и логистического семантических аппаратов свидетельствует о том, что оба движения соблюдают дистинкцию между онтологией и метафизикой. Оба они подошли к использованию стратегии Лейбница при обозрении возможных миров, систем, чтобы определить какой из них есть действительный мир. Однако современная стратегия в этом вопросе отличается от стратегии Лейбница, так как последний не рассматривал альтернативные возможности логических и онтологических истин, а рассматривал только альтернативные возможности фактуальной истины в рамках одного пред-данного логического и онтологического концептуального аппарата.

Феноменология и аналитическая философия, исходя из разных установок, сформулировали видение сущности языка, условий его функционирования, прослеживая взаимоотношения между синтаксической структурой языка и онтологической структурой мира. Мы живем в мире языка, в мире, обусловленном языком, и вне него выйти не можем. Язык составляет ближайшее окружение человека и единственное универсальное средство для выхода к сущему, представшему пред нами во всем многообразии предметов чувственного опыта. «Фактически наши отправления целиком и полностью пронизаны высказываниями, высказывания всегда так или иначе, выражены в них. Фактически даже самые простые наши восприятия и схватывания всегда уже выражены, и более того, определенным образом проинтерпретированы» (Хайдеггер М. Пролегомены к истории понятия времени. С.61). Поэтому язык был, есть и будет одним из предметов философского мышления.