Ласк (Lask), Эмиль, 25. IX. 1875 (Владовице, Австрия) – 26. V. 1915 (Галиция). Представитель неокантианства. Во Фрайбурге изучал юриспруденцию и, у Риккерта, философию. В 1902 г. защищает диссертацию “Идеализм Фихте и история”. В Гейдельберге габилитируется под руководством Виндельбандта (“Гегель и мировоззрение Просвещения”). Занимает кафедру, ранее принадлежавшую К. Фишеру. В духе неокантианства Риккерта развивает логику философии, которая должна стать основой научного мировоззрения. Первый период философствования Л. можно охарактеризовать как синтез философии Платона и Аристотеля с современным ему кантианством, попытку преодоления неокантианства в направлении метафизики духа в стиле Августина. Основной интерес Л. – к предметному бытию, объективному миру, каковы они есть “по истине”.
В последние годы своей жизни (1913–1915), в которые Л. был близок к Лукачу, под влиянием американского прагматизма он совершает анти-идеалистический поворот (толкуемый иногда также как “субъективный”). В связи с этим мышление Л. создает предпосылки для трактовки проблемы “окружающего мира” (Umwelt), созвучной Лукачу и Хайдеггеру. Ключевая идея Л., являющаяся его новацией в неокантианстве – теория об изначальном отношении (Urverhältnis) между материей и категориальной формой. Эта идея сущностной “иррациональности” материи, данной мышлению, находилась в оппозиции к гегелевскому панлогизму и была близка философии жизни: (Л. перенимает также противопоставление естественных и гуманитарных наук Дильтея). Кроме того, при обсуждении философии Фихте Л. использует ставший впоследствии важным термин “фактичность”. Еще в 1912–1914 гг. Л. ведет полемику со своим учителем Риккертом.
Свою новую концепцию взаимоотношения формы и содержания Л. строил, основываясь на теории “категориального созерцания”, представленную во втором томе “Логических исследований” Гуссерля. Л. старался расширить трансцендентальную логику Канта, не был удовлетворен также Аристотелем (по его мнению категории Аристотеля не составляют всей тотальности категорий, но только особый их класс – реальных категорий). Для того, чтобы стать объектами знания, категории сами должны иметь некие мета-категории, полагает Л. Такие “категории категорий” (или: “формы форм”) требуют некоего до-теоретического момента, предшествующего (категориальному) познанию мира. В этот до-теоретический момент изначальные формы представляют себя в качестве просто данных, во всех их “логической наготе”, они переживаются, прежде чем оказываются познанными. Категории охватывают (но не поглощают) материал. Формы сущностно нуждаются в наполнении (“Erfüllungsbedürftig”; – ср. иное место, отводимое “наполнению значения” (“Bedeutungserfüllung”) у Гуссерля), они требуют реализации своей полноты. Тем самым Л. предлагает оригинальную интерпретацию не только теории ценностей неокантианства, но и интенциональности: если форма не может быть отделена от своего материала, “нуждается” в нем, то сущность формы можно определить как “указывание-на-” (Hinweisen), “бытие-значимым-для-” (Hingelten) – для своей материи. Тогда категории являются ничем иным как отношением, “направленностью-на-”.
В этом смысле область первичных форм (категорий или логического) есть совокупность направленных отношений, проливающих свет на свое множественное “нечто” (мотивы платонизма и неоплатонизма). Тем самым Л. претендует на создание “логики логики” или “логики философии”. Если различные области бытия имеют свою логику, – так обосновывает эту программу Л., – то должна иметься и логика, которая бы объединяла их, и эта логика будет, свою очередь, иметь свои категории. Они будут “последними”, за их пределы мы не можем проникнуть. Поскольку такая трактовка перекликается с пониманием “жизни” у Дильтея, то “логика логики” и материальная обусловленность форм создают предпосылки для того, чтобы проблема категорий сначала была более тесно увязана с реальным суждение и субъектом (в габилитации Хайдеггера). Следующие размышления Л. выражают эту связь еще более отчетливо: я знаю материю только благодаря тому, что живу в форме, посредством которой я знаю. Форма становится достоянием непосредственного опыта, но не познается. Я живу в категориях как в связях, в которых и посредством которых я знаю вещи. Но если мы “уже” живем во всеохватывающих формах, уже обнаруживаем себя в них, работая через них с гетерогенной материей, то, во-первых, становится излишним вопрос о “применении” категорий и, во-вторых, создается возможность заговорить о самой этой жизни-в-категориях (ср.: “бытие-в-мире”). Такая концепция создает благоприятные возможности для того, чтобы объяснить, как ценности реализуются в деятельности человека: ценность или значимое имеет сущностную необходимость в “значении-к” (Hingeltung-auf) – таков формальный характер, свойственный значимости вообще (ср.: “значимость не есть, но значит” Риккерта).
В этом случае значение (Bedeutung) перестает быть чем-то, отделенным от своего “исполнения” (Гуссерль), превращаясь в единство формы и материи. Сущность значения лежит также не в референции (Фреге), – та представляет собой частный, более низкий случай “чистой” значимости ценности. Чисто логическая дедукция категорий (Кант) невозможна: начало категорий находится в а-логическом, они подчиняются своей, “материальной” логике. Если, далее, способ взаимосвязи первичных категорий не имеет логической природы, то индивидуальные формы не связаны взаимными логическими отношениями (против Гегеля). По Л. возможен не только непосредственный опыт т.н. “чувственных” данных, но и “нечувственных” – как опыт “до-теоретического Нечто”, в котором мы просто живем до того, как познаем его. Потому наш первый опыт категорий таков, что мы “потеряны” в них в “чистой поглощенности” (Absorption) – как, напр., в эстетическом, этическом и религиозном отвержении себя (“Hingabe”). Так, отношение между ценностью и субъектом симметрично (Hingeltung–Hingabe); ценность не есть, но “ценноствует” (“wertet” – ср. имперсональные “es wertet”, “es weltet” и проч. Хайдеггера).