О ремесле малахитчиков известно немного. Вся литература о нём — это несколько строк в двух публикациях прошлого века: в статье горного инженера М. П. Мельникова “Обработка цветных камней в Екатеринбурге; современное состояние этого промысла и его будущее”, опубликованной в “Горном журнале” (1885, ч. 2, с. 181—184), и в сборнике “Гранильный промысел на Урале”, составленном П. Н. Зверевым по заданию статистического отделения Екатеринбургской земской управы к Уральской научно-промышленной выставке 1887 года (Екатеринбург, 1887, с. 44—46). Эти две публикации лежат в основе всего, что писалось о ремесле уральских малахитных дел мастеров до наших дней.

Ремесло — это сырьё, материалы, оснастка, инструменты, операции. Больше всего мы знаем о сырье — малахит широко известен. Меньше знаем о материалах, инструменте, оснастке, совсем мало — об операциях. Это и понятно: многое в прошлом русской кустарной промышленности было профессиональной тайной и ревниво охранялось от постороннего глаза.

Малахитчики особенно таились при изготовлении мастик и полиров. Ведь именно здесь обеспечивался успех дела. К мастикам и полирам предъявлялись очень высокие требования. К первым — надёжности и способности принимать высокую полировку, не уступающую малахиту. Ко вторым — способности давать высокий лоск, доводить поверхность мастики и малахита до равномерного зеркального блеска.

Как раз об этих материалах авторы знают меньше всего. У Мельникова о них — ни слова, а Зверев сообщает лишь то, что мастика (он называет её “клеем”) “изготовляется из смеси мелко истолчённого малахита, канифолия и воска”. “Нужно заметить, — пишет он, — что клей должен быть приготовлен средней густоты — если же он очень густ, то скоро трескается, особенно в холоде, и пластинки малахита отпадают, а жидкий клей быстро тает в тепле; например, на летнем солнце такой клей под пластинками растает, между пластинками окажутся щели, даже вся малахитовая наклейка может совсем отделиться”.

Эти сведения столь незначительны, что, основываясь на них, мастику не изготовишь.

Ещё меньше авторы знают о полирах. Мельников — ничего, Зверев лишь то, что “изготовляется политура так: настругав ножем несколько олова, растворяют его в крепкой водке; полученный белый осадок высушивают в железной ложке над свечой и затем растирают до пылеобразного состояния на яшмовой плите яшмовым же курантом (пестом. — B. C.). При этом наблюдают, чтобы порошок был свободен от посторонних примесей, которые могут испортить полир”.

Сколько чего, в какой последовательности? Всё — тайна.

Нет подробностей и в описании инструмента. Мельников обошёл эту тему молчанием. Зверев заметил, что малахитчики пользовались инструментом, обычным на камнерезном производстве: “Необходимые орудия для выделки шкатулок, письменных приборов и других вещей, — пишет он, — это обыкновенный станок гранильщика печатей: с большим железным кругом 8—9 вершков (35—40 см. — В. С.) в диаметре для разрезывания камня на пластинки, а другой станок, приводимый в движение ногой, такой же, как сверлильный станок гранильщиков бусок. На веретено этого станка надет небольшой железный круг для “приточки” пластинок малахита плотно одна к другой… Кроме описанных орудий для приготовления мелких вещей, например запонков, употребляется ещё деревянный круг, обтянутый кожей, служащий для шлифовки вещей, для чего натирают его трепелом. Огранка и сверление производятся на обыкновенных гранильных и сверлильных станках, причём огранка производится на горизонтальных железных кругах”.

Последовательность операций описана несколько полнее, но тоже недостаточно для того, чтобы решиться их повторить.

Куски малахита разрезались на пластинки толщиной в 1/4 дюйма (дюйм равен 25,4 мм. — B. C.). Резку производили, по Мельникову, на медном круге с наждаком.

Дальнейшая работа состояла в подборе пластинок по цвету и рисунку.

Подобранные пластинки плотно притачивались одна к другой и наклеивались на основу: “Намазанную клеем пластинку малахита, — читаем у Зверева, — накладывают на ящик (металлическая основа шкатулки. — B. C.), а для того, чтобы она приклеилась к ящику, мастер пускает на неё ток воздуха, проходящего через раскалённые угли, застывший под пластинкой клей разогревает малахит, разогревается сам и малахит плотно приклеивается; но так как малахит от накаливания портится — чернеет, то во избежание этого сначала сверху покрывают его воском, а затем уже нагревают”.

Наклеивают малахит, по Мельникову, на чёрный хлоритовый сланец.

Оклеенная поверхность шлифовалась. Причём по-разному. Одними — на свинцовом круге с наждаком и водой и заглаживалась пемзой и “немецким камнем”. Другими — на железном круге с наждаком или, если вещь невелика по размеру, на ровной чугунной плите с более тонким наждаком.

О самой ответственной операции — мастичении малахитовой поверхности — авторы не передали никаких подробностей. По Мельникову, она выполнялась тем же “клеем”, что и наклейка, — им замазывались все трещины и каверны в малахитовых плитках. “Склеенные вещи, — замечает он, — можно отличить от цельных, смотря сбоку: тогда мастика выделяется своей матовой поверхностью, в сравнении с полированными частями”. Наблюдения Зверева полнее: “Огладив все неровности, на шкатулке ещё оказываются ямки и скважины, избежать которых невозможно по той причине, что совершенно плотного малахита почти не встречается. Скважины эти заделывают особым составом, называемым “щебёнкой”, которая приготовляется большей густоты, чем клей, из следующего материала: из незначительного количества белой мастики (мы о ней ничего не знаем. — B. C.), шерлака (шеллака. — B. C.), воска, канифоли и малахита (для чего малахит не растирают в пыль, как для клея, но толкут и просеивают)”.

Замастиченная поверхность очищалась от следов мастики пемзой, затем “немецким камнем” (английским оселком).

Финальная операция — полировка. Полировка, по Мельникову, производится или костяным углем, или оловянною кислотою с серным цветом, или же серным цветом на холсте, — здесь всё неопределенно. По Звереву, эта операция выглядит несколько иначе: “Смачивая слюной или водой тряпку, набирают на неё полир, натирают им вещь до тех пор, пока она не примет блестящий вид; отполированную вещь натирают воском, сваренным с некоторым количеством яри-медянки, и, наконец, обтирают её чистым полотенцем. Воск удерживает полир и заглаживает все незначительные углубления и царапины”.

Обращает на себя внимание неполнота, а местами и противоречивость сведений. Авторы могли пользоваться услугами разных информаторов и записать разные технологии, но равным образом могли быть введены и в заблуждение. Проверить эти тексты, а тем более дополнить их возможности не представлялось.

Всё можно было бы принять в них на веру, если бы не заключение, прозвучавшее в одной из публикаций: “Вообще производство это одно из лёгких…”, — пишет Мельников.

Имея перед глазами уникальную антологию форм русского малахитного дела, трудно поверить в это. Возможно, оно действительно стало лёгким в последнюю, кустарную фазу истории ремесла, и оценка эта характеризует качество малахитной работы конца прошлого века, отражает упрощения технологий, вызванные условиями примитивного кустарного производства. Но скорее всего оценка эта — лишь заблуждение современников, не сумевших по-настоящему распознать своеобразие и сложность ремесла своих соотечественников. Согласиться с ней нельзя. И какое счастье, что есть фамильная память, фамильная гордость в среде русских мастеровых, которая позволяет нам сегодня реконструировать картину уральского малахитного дела.

Один из старейших свердловских малахитчиков Андрей Николаевич Оберюхтин, прошедший выучку той самой “лёгкой” работе в екатеринбургском кустарном институте и остававшийся единственным наследником его традиций, передал часть своих секретов новому поколению мастеров. Мало того, перед смертью, уже в 1958 году, он продиктовал жене в завещание двум подрастающим сыновьям весь фамильный опыт династии старейших уральских малахитчиков Кирьяновых, наследником которых ещё в начале века стал он сам¹. Сыновья пошли другой дорогой, но в память об отце сберегли эти записи.

Вот они.