На Екатеринбургской гранильной

1. Характеризуя русскую культуру камня, А. Е. Ферсман особо выделил в ней малахит, заметив, что в монументальных изделиях он стал эмблемой русского самоцветного богатства, “вызывая зависть и изумление Запада”¹.

Немалая доля заслуг в этом принадлежит Екатеринбургской гранильной и шлифовальной фабрике, второго после мастерских Петергофа центра обработки камня в России.

“Малахитовый период” в истории уральской фабрики приходится на конец 1820-х — 1840-е годы. Начиная с 1845 года он идёт на убыль. На смену крупным малахитовым вещам приходят простенькие сувениры, пасхальные яйца, выпускавшиеся по 6—10 штук в год в дар членам императорской фамилии. В 1857 году директор фабрики И. Вейц, отыскав в архиве несколько забытых, лежащих с незапамятных времен проектов, часть которых принадлежала даже перу великого Росси и была исполнена в 1816 году, попытался вновь увлечь Кабинет малахитовыми работами, но получил отказ, мотивированный необходимостью беречь камень, — на складах оставалось 40 пудов малахита. Начиная с 1861 года Кабинет то и дело предпринимает попытки “в видах сокращения расходов закрыть или отдать в аренду Екатеринбургскую гранильную фабрику, а каменные изделия приготовлять на Колыванской фабрике”². Спасло её лишь то обстоятельство, что в деле находились давно начатые крупные работы — две пары чаш: одна из орлеца, другая из уразовской яшмы. В целом же программа сводилась к тому, чтобы “направить фабричное действо преимущественно к окончанию всех приготовляющихся ныне крупных изделий, и в особенности чаши из орлеца и не начинать никаких новых вещей, кроме самых мелких и притом работать последние только тогда, когда не потребуется усиленных занятий на отделку изделий крупных”³. В 1866 году было решено закрыть фабрику. И только тогда, чтобы израсходовать оставшиеся на складах запасы малахита, — к той поре здесь оставалось всего 35 пудов, — было разрешено сделать пару чашечек на пьедесталах. Нарисованные фабричным художником и утверждённые директором фабрики, они стали последней более или менее значительной работой из малахита. В 1866 году оставшийся штуф был отполирован и подарен князю Багратиону. На этом малахит Кабинета иссяк. На протяжении последующих семи лет малахит изредка покупался у кустарей для дешёвых брелоков к пасхальным праздникам. С 1873 года фабрика с малахитом не работала вообще.⁴

Вернёмся к началу “малахитового периода”, к 20—40-м годам XIX века.

Новое, незнакомое прежде искусство малахитовой мозаики сложилось на Екатеринбургской фабрике фактически сразу, в какие-то два-три года. Быстрое освоение нового, далеко не простого в обработке материала объясняется прежде всего тем, что время его появления на фабричных станах совпало с порой самого яркого взлёта всей русской камнерезной школы — именно в первой половине XIX века было создано лучшее из её наследия. Формировалось и совершенствовалось искусство малахитовой мозаики на базе почти полного технического перевооружения фабрики, начатого в первом десятилетии века и завершившемся в 40-х годах. Успех обеспечила и поистине неисчерпаемая кладовая малахита — мастера почти не встречали затруднений в выборе нужного камня. Немаловажно и то, что искусство это — необычайно трудоёмкое, требующее огромных усилий, физического и духовного напряжения целого коллектива мастеров, времени, больших затрат — получает наивысшее развитие именно тогда, когда мастеровые фабрики с их семьями были приведены в крепостное состояние и навечно приписаны к станкам (1836 г.), что обеспечило фабрику их дешёвой рабочей силой. И никуда не денешься от сознания того, что за великолепием зелёного кружева малахитовых чаш стоит жесточайшая эксплуатация крепостного труда.

Сановный заказчик восторгался красотой камня. Зато труд и судьбы десятков людей, которым была обязана эта красота своим рождением, не были в почёте. Имена даже не назывались. В лучшем случае кто-то получал награды в виде денежных сумм или медалей, выкупить которые нередко не находилось ни средств, ни желания. По множеству ведомостей, табелей, где видно движение вещи, можно узнать о ней всё и — ничего о мастерах. Есть здесь лишь обезличенные указания на число работников и отработанное ими время “у мастичения”, “у шлифования и полирования”, “у наведения лоска”. В лучшем случае названы категории работников: подмастер, унтер-штейгер, мастеровые первой, второй и третьей статей, ученики “резного художества”. По крупицам приходится собирать имена, факты, прибегать к косвенным свидетельствам, чтобы хоть в какой-то мере, пусть в самом первом приближении, восстановить творческие биографии фабричных малахитчиков.

На сегодняшний день нам известны тридцать имён, причастных к работе с малахитом⁵. Удалось даже распределить их во времени. В 1820—1830-х годах, в пору первых опытов, над новым материалом работали Василий Афанасьев⁶, Михаил Костоусов, Василий Пушкин⁷ и Алексей Петровский⁸. Трое первых — мастеровые первой статьи. Из трёх категорий, на которые делились мастеровые, эта была высшей. Заслуживает внимания, что все трое, стоявшие у начала уральского малахитного ремесла, были лучшими мастерами “полировального и шлифовального дела”. Костоусов, сын мастерового фабрики, начавший свой путь с ученичества, с 7 лет приставленный к камнерезным станам, приступил к своим первым мозаикам из малахита, будучи уже опытнейшим мастером. “Пушкин, — как пишет о нём официальный документ, — поступил в службу из приказнослужительских детей по собственному желанию и проходил оную с отличным усердием…”⁹. Петровский — “ученик резного художества”. К таковым причислялись способные к рисованию и к тонкой ювелирной резьбе на камне. Он был в этой группе самым младшим по рангу, но по способностям, очевидно, не уступал: значился за “присмотром работ”. Известно, что Петровский наблюдал за изготовлением малахитовой вазы и за оклейкой малахитом одной из больших ваз (к сожалению, документы не позволяют установить, о каких именно вазах идёт речь). “Наблюдать” на языке старой фабрики означало непосредственно руководить работой над определённой вещью. В случае с малахитовой мозаикой это могло, наверное, означать и творческое руководство, возможно, даже сочинение основной композиции мозаичного поля и контроль за её выполнением, надзор за отбором и сортировкой малахитовых плашек. Заманчиво отыскать в среде мозаичистов-малахитчиков солистов, на долю которых приходилась ведущая роль. Петровский подходит на роль такого солиста уже и потому, что он имел навыки профессионального ремесла: за его плечами был год обучения в стенах Академии художеств, куда, как выяснилось, он был отозван с Урала А. С. Строгановым в 1800 году (в 1802 г. он уже возвратился в Екатеринбург)¹⁰.

В той же роли мог выступать ещё один мастеровой — Василий Плохов. До 1835 года на нём лежало общее руководство по всем ведущимся на фабрике работам. А годы эти были самыми “малахитными”. Б. В. Павловский пишет о Плохове как о мастеровом первой статьи, принимавшем в 40-х годах участие в работе над яшмовым камином. Причастность Плохова к малахиту обнаружилась в уголовном деле, возбуждённом в 1835 году против командира фабрики Я. В. Коковина, обвинявшегося в злоупотреблениях по службе. По распоряжению командира Плохов работал в своей домашней мастерской над малахитовой чашей, предназначавшейся в новоотстроенный Коковиным на манер богатого барского особняка дом. Чаша была конфискована, Плохов отстранён от должности. Удалось отыскать некоторые подробности его биографии. Родился он в 1796 году. В 16 лет ему посчастливилось открыть месторождение уральского наждака, правда, об этом быстро забыли — не обошлось без Коковина, бесцеремонно присвоившего славу первооткрывателя и снискавшего за это награду. Проработав 22 года, Плохов получает должность унтер-шихтмейстера (помощника мастера) и с 1828 года становится ближайшим помощником, правой рукой Коковина “за присмотром по производству вещей и работ по фабрике”. Со времени открытия уральского изумруда он сразу же стал известен как отличный огранщик этого нового для России и Урала камня, так что имя его может быть названо среди первых, кому довелось осваивать огранку изумруда. Оказавшись впутанным в дела Коковина, он был отстранён от должности, лишён звания, но по окончании следствия был признан невиновным и в 1839 году восстановлен во всех правах. Тогда же его командировали в Тифлис, где он руководил сооружением памятника князю Цицианову (Плохову пришлось сменить здесь убитого екатеринбургского мастера А. Бякишева)¹¹.

Наконец, нельзя исключать из числа вероятных авторов малахитовых композиций самого Коковина, проработавшего на фабрике всей ранней её малахитной поры вплоть до 1835 года. Его профессионализм — а он был профессиональным художником, получившим образование в Академии художеств, — не мог не сказаться на творческой стороне малахитного дела. Не без гордости писал директор фабрики И. Вейц в Кабинет о малахитчиках 30-х годов: “…мастеровые императорской Екатеринбургской гранильной фабрики в последнее время в особенности приспособлены к малахитной работе, и число их значительно увеличено, а потому и самая работа может производиться с отличным успехом, а изделия будут приготовляемы в изящном виде”¹².

В 20—40-х годах с малахитом работает мастеровой второй статьи Андрей Уваров. Известно, что он принимал участие в мозаичном наборе большой чаши с квадратным в плане верхом¹³.

Мозаики 30—40-х годов связаны с именами Константина Пушкина — мастерового первой статьи, Ксенофонта Григорьева и Николая Калугина¹⁴ — мастеровых второй статьи. Подробностей о них не отыскалось. В 30—50-х годах малахитным делом иногда приходилось заниматься мастеровым первой статьи Александру Анбарову, Сергею Иванову, Ефиму Пономарёву¹⁵, Гурьяну Яковлеву. Отыскалось имя ещё одного малахитчика — Льва Новикова. Он делал для Коковина в своей домашней мастерской две накладки — они были конфискованы и переданы на фабрику, где и окончены фабричными мастеровыми¹⁶.

В 1840 году с малахитом работали мастеровые второй статьи Порфирий Гагарин, Алексей и Кирилл Калугины, Иван Мышкин, Илья Основин, Афанасий Падрин, Пётр Петровский и ученик “резного художества” Александр Одинцев. Как правило, мастеровые этого ранга работали под началом мастеровых первой статьи. В эти годы таковым был Алексей Петровский, также причастный к малахиту.

От 40-х до 60-х годов у малахита значились Андрей Афанасьев, Александр Петровский, тот же Кирилл Калугин¹⁷, мастеровые первой статьи Михаил Пономарёв¹⁸, Иван Пермитин¹⁹, второй статьи — Семён Ковалёв²⁰, Антон Новиков²¹, Фёдор Петровский²² и ученик “резного художества” Михаил Свечников²³. Пермитин и Свечников состояли в группе, занятой работой над мозаикой одной из больших малахитовых чаш.

На 70-е годы, когда малахитное дело фабрики сошло на нет, приходится одно единственное имя — Давид Пушкин, мастеровой второй статьи, работавший с малахитом ещё в 50-х годах²⁴.

Поскольку сотни просмотренных архивных дел ничего не добавили к перечисленным именам, можно предположить, что с этими тридцатью двумя мастерами связаны все малахитовые мозаики, вышедшие из стен Екатеринбургской гранильной фабрики за пятьдесят лет. Но считать их мастерами-малахитчиками в узком смысле этого слова было бы неверно, хотя не исключено, что некоторые из них и стали таковыми по призванию, даже имели свои домашние мастерские. Пока что можем назвать пятерых, кто после дня, проведённого на фабрике, работали дома над частными заказами. Это Василий Плохов, Сергей Иванов, Лев Новиков²⁵, Гаврила Налимов и Кирилл Калугин²⁶. Однако и они наряду с прочими были универсалами, выполняли все виды камнерезных работ.

Вчерашние малахитчики работали с лазуритом, нефритом, яшмой, орлецом, руководили горнодобывающими партиями, сами добывали камень, свозили его на фабричные склады, сортировали… Петровский, будучи свободен от малахитных работ, мастерски гранил гранаты. Плохов слыл лучшим на огранке изумруда. Искусным огранщиком был Иванов. Афанасьев и Пушкин считались отличными резчиками по твёрдому камню. Мастеровой третьей статьи Уваров, прежде чем был включён в группу мозаичистов-малахитчиков, прошёл класс “резного художества”, работал над “антиками”. Да и к малахиту он был отозван с изумрудного прииска, где несколько лет до того состоял при добыче и сортировке изумрудов и фенакитов. Отсюда же, с копей, с ним был переведён на малахитное дело Пушкин. Из Мурзинки возвращён Яковлев — несколько лет провёл он на добыче аметистов в копях Ватиха и Ожердовник. Некоторые из них отличились именно на новом деле. Пушкин, например, за искусную работу с малахитом по выходе в отставку получил 100 рублей наградных, а Фёдор Петровский в июле 1859 года был награждён 50 рублями “во внимание к усердной службе”.

Есть особая группа документов в фабричном архиве, где имена мастеров, оказывавшихся причастными к малахитному делу, упоминаются наиболее часто. Это свидетельства об отставках, заключения городских лекарей о состоянии здоровья, акты о смерти, перечёркнутые регистрационные листы (своего рода личное досье) с пометкой с угла на угол “выбыл навечно”, прошения вдов и осиротевших детей о пенсиях и провианте. Встречаются здесь и трагические известия. Таково, например, найденное среди “скорбных бумаг”, как их именовали на языке делопроизводства старой фабрики, свидетельство квартального надзирателя о самоубийстве малахитчика фабрики Екима Пономарёва в марте 1855 года (администрация фабрики затеяла было розыски причин самоубийства, но Кабинет распорядился в дело не вникать, а “оставить всё на воле божьей”). “По слабости здоровья” в январе 1833 года были уволены Афанасьев и Пушкин. В июне 1859 года по той же причине уволен Анбаров и переведён из мастеровых в писцы Михаил Пономарёв. В октябре 1860 года “из-за пошатнувшегося здоровья” отстранены от дел Ковалев, Пермитин и Свечников. Двое последних увольнялись на год “для поправки здоровья”, притом без пенсионного пособия, со скудным пайком. Не удивительно, что спустя год ни тот, ни другой на фабрику не вернулись — оба скончались от туберкулёза. Тех, кого увольняли вчистую, “обеспечивали” пенсией. Независимо от годового оклада пенсия мастеровым назначалась одинаковая — 3 рубля 42 копейки. Издевательски невелики были и годовые оклады мастеровых: мастерового первой статьи — 36 рублей, второй — 24 рубля, третьей — 18 рублей. (Между прочим, годовой оклад директора фабрики составлял 1 000 рублей).

Быстрая потеря трудоспособности в среде малахитчиков была явлением обычным. Работа с малахитом в условиях производства старой гранильной фабрики сопровождалась тучами медной пыли, которая пропитывала организм, губительно действовала на дыхательные пути, на лёгкие, вызывала острые приступы кашля, слёзотечение, а в конечном счёте приводила к острым формам туберкулёза, к целому ряду профессиональных заболеваний. Причины и следствия лежали на поверхности, были хорошо известны и администраторам, и фабрично-заводским законодателям. О них писали, разрабатывали рекомендации, как избавиться от вредоносного воздействия медной пыли. Но предостережения эти на малахитчиков не распространялись. Их адресовали рабочим, занятым на добыче и обработке медных руд и меди. В малахите же предпочитали видеть всего лишь безобидный поделочный камень, правда, когда затрагивались интересы частного предпринимателя, охранявшего в постоянных спорах с казной право собственности на этот камень, малахит, как помните, всегда считался рудой²⁷.

И тут же была влюблённость в малахит! Вот оно, извечное жизнелюбие творческого труда — “малахитовый период” в биографии мастеровых фабрики был, наверное, самой счастливой порой. Всё здесь шло от камня и за камнем. Мозаичист-малахитчик творил раскованно, по наитию, идя от многозначной красоты камня. Сочиняя свои каменные фантазии, он ощущал себя равным свободному художнику. Пользуясь малахитовыми плашками как модульными звеньями, предоставленными ему самой природой, мастер комбинировал их по законам одухотворённой красоты. В зелёные поля мозаик он вкладывал душу, страсть, любимые образы. И, преломлённая сквозь это духовное богатство, красота малахита обретала полноту, которой позавидовала бы праматерь-природа. Когда же и сам камень оказывался самим совершенством, то редкая работа не становилась произведением искусства, подлинным чудом. В этом заключается истинно русское начало нашей малахитовой мозаики.

Достойно удивления то, что люди от сохи, в подавляющем своём большинстве не имевшие образования и профессиональной художественной культуры, сумели наполнить своим мироощущением вещи и формы, оторванные от народного быта, чуждые ему по духу. Здесь не обошлось без редкостного феномена малахита — насыщенности этого камня особой свежестью. Он был для малахитчиков старой гранильной фабрики источником неиссякаемого жизнелюбия. Так удивительно ли то единодушие, с которым пишущие о мастерах камня отмечают особую раскрепощённость живописных композиций малахитовых кружев?

¹ [Ферсман 1961, с. 54].

² ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 892.

³ Там же.

⁴ ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 878, л. 83 об., 84; д. 898, л. 11.

⁵ Пионером этого трудного розыска вправе быть назван Б. В. Павловский, составивший в 1953 г.

⁶ ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 76, л. 37, 37 об.

⁷ Там же.

⁸ Там же, д. 700, л. 36.

⁹ См. прим. 6.

¹⁰ См. прим. 8.

¹¹ Там же, д. 646, л. 6—13; д. 700, л. 28; д. 741, л. 54.

¹² ЦГИА СССР, ф. 468, оп. 12, д. 35, л. 2, 2 об.

¹³ ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 646, л. 6—13.

¹⁴ Там же, ф. 6, оп. 3, д. 187, л. 3.

¹⁵ Там же, ф. 86, оп. 1, д. 851, л. 55; д. 1395, л. 29.

¹⁶ Там же, ф. 86, оп. 1, д. 698, л. 6; д. 761, л. 121 об., 131 об., 134 об., 135 об.

¹⁷ ЦГИА СССР, ф. 468, оп. 10, д. 727, л. 2 об.

¹⁸ ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 859, л. 59.

¹⁹ Там же, д. 865, л. 84.

²⁰ Там же.

²¹ ЦГИА СССР, ф. 468, оп. 10, д. 727, л. 2 об.; ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 1394, л. 65—68.

²² ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 859, л. 76.

²³ ЦГИА СССР, ф. 468, оп. 10, д. 727, л. 2 об.; ГАСО, ф. 86, оп. 1, д. 865, л. 84.

²⁴ ЦГИА СССР, ф. 468, оп. 10, д. 727, л. 2 об.

²⁵ См. прим. 16.

²⁶ ЦГИА СССР, ф. 468, оп. 10, д. 730; оп. 12, д. 84, л. 1 об.; д. 96, л. 2.

²⁷ Приведу несколько выписок из “Наставления” начала XIX в., адресованного рабочим, связанным с обработкой малахита, встреченного в архиве ЕГФ. “… не должны никогда садиться за стол не выполоскав себе наперёд рта и горла тёплою водою с простым вином и не умыв себе хорошенько лица и рук чистою водою с мылом. Столовая комната должна быть прежде несколько проветрена, особливо естьли оная находится ещё подле товарной лавки или мастерской избы, и от тогож так же наполнена бывает медяным духом.

… все занимающиеся работами ремесленники должны по крайней мере один раз в неделю ходить в тёплую баню, мыть себе всё тело мылом. Кислые и весьма солёные явства весьма вредны сему классу работников. Для них полезны хлебные, мясные и маслом подболтанные супы, яишницы, хорошо перебродившее пиво, вода с хорошим дрожжаным хлебом, вином и сахаром. Пресное молоко есть весьма сильное противуядное средство от отравления себе металлическим ядом.

Ежели они заметят, что безпрестанное обращение произведёт очевидную растройку в крепком до того их здоровьи, а особливо ежели варение желудка весьма ослабевает, то не мешкая должны объявлять о сём хорошему добросовестному врачу, и требовать у него наставления; сами же собою не должны ни крови себе отворять, ни рвотного, ни слабительного не принимать, и не употреблять никаких лекарств, составленных не по правилам врачебной науки. Так как ремесло сопряжено с немалым вредом и опасностями для здоровья, то оному должны посвящать себя только сильные и здоровые юноши, и стараться беречь себя от всякого роду распутства, мотовства и разврата”. Удалось установить источник этих выписок. Им оказалось переложенное с ориентацией на малахитное дело “Краткое наставление разного роду ремесленникам как предохранять себя от угрожающих здоровью их опасностей. Извлечённое из вышедшего в пользу их в Мангейме в 1805 году у Товия Лефлера карманного лечебника, и изданного в свет Графом Леопольдом Бертхольдом. С немецкого на Российский язык переведённое и для общественной пользы, в печать отданное Господином Тайным Советником и разных учёных обществ членом Бароном Борисом Ивановичем Фитингофом. Дерпт, В Университетской Типографии у М. Г. Гренциуса, 1808”.