Важную роль играли, кроме костюма, и причёски, — посредницы между украшениями и телом. Причёски à la Cérès, à l’Antique, à la Circassienne вызвали изобретение и изготовление разных шпилек, гребней, диадем, металлических кругов, полукругов и проч.

В начале XIX столетия в Париже мода была в зависимости от её диктатора — живописца Давида. Всемогущий тогда глава школы живописи и ярый сторонник классицизма, он своим страстным вкусом «à l’antique» влиял на всё, что в этой эпохе делалось в Париже, и в области художественной промышленности: столярном

и мебельном деле, бронзе, в производствах ювелирном и серебряном. Его деятельность была творческая, но и пагубная, как уничтожившая грациозность и обаяние искусства ХVIII века, традиции которого навсегда исчезли. Холодные, строгие копии с античного, мебель с тощим профилем, украшенная маленькими металлическими рельефными орнаментами, рассыпанными изредка на плоской поверхности красного дерева, показывают что «Empire», хотя он и создал превосходные вещи, в общем всё-таки упадок в сравнении со стилем Людовика XVI. Влияние этого строгого и академического стиля должно было также распространиться и на ювелирное дело.

Архитекторы Percier, Fontaine и потом Lafitte, усвоившие вкус Давида, были первыми поставщиками рисунков и моделей для ювелиров и золотых дел мастеров. Исполнение этих моделей было добросовестно и аккуратно, но обыкновенно, ужасно сухо, иногда даже лишено вкуса.

С возрастанием власти Наполеона, возросли роскошь и богатство, и ювелирное дело, мало-помалу, поправилось.

Придворные ювелиры нового Императора: Biennais, Odiot и Nitot получали массу заказов и им принадлежит заслуга выработания и улучшения стиля и орнамента «Empire». Вещи, попавшие к нам, были скоро и ловко скопированы местными мастерами, которые быстро усвоили новое направление и работали самостоятельно. Особенно в С.-Петербурге мастера Теннер, Будде, Кейбель, Паннаш и др. в качестве придворных ювелиров создали немало хороших вещей.

Как всегда, при перерождении нового стиля, не только внешняя форма предмета, т. е. контур его и орнамент изменяются и приноравливаются к новым идеям, но и тот или другой материал, то или иное произведение искусства, забытые или заброшенные предыдущими эпохами, вдруг появляются, входят в моду и играют главную роль в новом искусстве. Это не случайность, а признак причины, которая на поверхностный взгляд необъяснима, но в сущности стоит в связи с общим направлением духа времени, как и каждый вкус сам по себе, является выражением того же духа.

Весьма характерна, для занимающей нас эпохи, появившаяся вновь любовь к камеям и резным камням. Это объясняется тем, что камни эти казались не только стильными предметами античной жизни par excellence, но они в одно время были чуть ли не единственными, подлинными, общедоступными вещами обожаемой эпохи, которые можно было носить и иметь постоянно при себе.

Любовь ко всему античному росла до бесконечности, сделалась манией. Коснуться предмета, созданного давно исчезнувшим, героическим миром, представляющимся «золотым веком» в фантазии общества — было блаженством. Люди играли в Римлян и Греков, приходили в восторг, надев античные уборы, точно дети играющие в солдаты, когда им позволяют взять в руки или опоясаться отцовской шпагой или саблей, или дотронуться до настоящего ордена. Женщины, воображая себя матерями Гракхов, супругами Алкивиадов или подругами цесарей, хотели хоть на половину сделаться ими в действительности

и украшали себя предметами их эпохи. Никто ещё не занимался серьёзно историческими исследованиями; общее настроение создало только приблизительное представление об античном мире, как о чём-то благородном, патриотическом, готовом к самоотвержению, что соответствовало настроению общества. Эти чувства появились как реакция после легкомысленного, игривого и пустого направления, предыдущего ХVIII века.

Теперь весь мир объят увлечением блестящих завоеваний или героических освобождений. Вот внутренняя причина этой вновь пробудившейся страсти к камеям.

Мы видим камеи и интальи везде: в диадемах, на пряжках, в ожерельях, серьгах, браслетах, поясах, кольцах, — на голове, на плечах и руках, на шее, вокруг талий и наконец на разных предметах домашнего обихода: бокалах, туалетных вещах, веерах, зонтиках, тросточках, табакерках, ящиках, даже на саблях и на оружии — одним словом, повсюду. Камеи ценились так высоко, что их не только окружали бриллиантами, и помещали рядом с драгоценными камнями, но их считали предметами самостоятельного значения и красоты.

Пример был подан Парижем. Наполеон основал специальную школу для обучения резьбе камней и камей. В ней занимались, преимущественно, молодые глухонемые. В 1805 г. учреждён для граверов драгоценных камней «prix de Rome». Мода эта держалась очень долго, хотя не в той степени как в начале XIX века. Ещё в 60-х годах камеи употреблялись для брошек. Конечно, запас настоящих старинных оригиналов был скоро исчерпан, притом они при возрастающих ценах были доступны только самым богатым. Тогда начали резать камеи из драгоценных и полудрагоценных камней; когда и этого не хватило, их делали из раковин и даже из стекла. Но спрос был так велик, что и этого не было достаточно и многим приходилось довольствоваться только подражаниями живописью «en grisaille». Камеи из кораллов также очень высоко ценились.

На воспроизведении после стр. 530 мы даём, как пример, прелестное колье из камей, окружённых бриллиантами; две застёжки, или пряжки, из резных камней и одну брошку с головкою замечательного исполнения. Все эти камеи отцепляются и употребляются то как колье, то как браслет или в отдельности как пряжки для плечей или застёжки для ожерелья.

Несмотря на строгость стиля Empire, некоторая сентиментальность не чужда этой эпохе. Украшения, ценность которых состояла в чувствительных воспоминаниях, о любви и дружбе, играли большую роль. Такими предметами были браслеты и кольца из волос или с волосами, изображение рукопожатия, и вещи с символическими камнями. Эти камни были обыкновенно малоценны и очень скромны по виду, но имели единственный смысл в том, что их названия начинались с букв, которые, размещённые в известной очереди, давали возможность составлять имена, слова, девизы.

«Реставрация», возвращение Бурбонов на французский престол, по естественной и логичной реакции, старалась немедленно освободить искусство от строгого Empire и снять цепи классицизма, обременявшего всё. После холодной торжественности и величавости, появилась сентиментальность. Люди сделались мечтателями и чувствовали потребность в поэзии, в излиянии чувств, во всём где было воображение, фантазия и символика. Живописность «le pittoresque», презираемая в эпоху Empire, вошла опять в моду — и легенды и романтические идеи заставили биться сердца освобождённых.

Языческое искусство было заменено христианским и это повело к любви ко всему, что принадлежало к средневековым временам и следовательно и к готическому стилю. Но этот вновь открытый стиль превратился в что-то безвкусное, жалкое, фальшивое и театральное, в игривое подражание, так как совсем несерьёзно им занимались и не сумели применить к новым жизненным потребностям и переобразовать в духе нового времени, как это сделал Ренессанс и Empire c античным стилем.

Реставрация не поощряла роскоши. Люди, возвратившиеся вместе с ней, за это время обеднели и сейчас объявили, что носить много

украшений не «bon genre». Притом моды сильно переменились, и новые одежды почти отняли у женщин возможность украшаться драгоценностями. Явились высокие воротники и брыжи, при которых невозможно было надеть цепочки и ожерелья, а рукава «а gigot», удлинявшиеся до пальцев, не позволяли носить браслетов. Впрочем с 1820 г. одновременно носили вырезные платья. Притом туалеты были очень скромны. Так в царстве моды закончилось Александровское время, и в эпоху Николая I романтизм скоро выродился в полнейшую безвкусицу и в формы без всякого стиля.