«Порфир зелёной яшмы»

Главным материалом уральской обработки камня стала яшма. И никогда прежде русская оригинальная и переводная литература не уделяла так много места ей как в 70—80-е годы. Не удивительно. В это время без яшмы не обходилась ни одна приличная коллекция, ни один минеральный кабинет, на каком бы уровне он ни составлялся. В этом была немалая заслуга Екатеринбургской мельницы.

Каждое новое месторождение, открываемое Экспедицией, отражалось в нескольких литотечных «пробах». Литотеки делались для «Музеума» императрицы, Академии художеств, Академии наук, Московского университета, минеральных кабинетов частных лиц. Через эти «пробы» осознавалось богатство российских недр. Тем самым уральская «плашечная» обработка твёрдого камня, отвечая потребности новой в русской культуре волне — коллекционированию, несла в себе просветительное начало.

Так или иначе, но в России 70-х годов отношение к яшме резко меняется. Ещё в начале века её считали за разновидность нефрита низшего сорта и соответственно оценивали, сейчас же яшма становится ценной сама по себе. М. В. Ломоносов помещает яшму вровень с жемчугом, хрусталём, янтарём в «Реестр российским продуктам, натуральным и рукодельным Краткого расположения сочиняемого Экономического лексикона» (1763) — перечень наиважнейших русских товаров. Слава уральского камня вышла далеко за пределы России. Об уральских яшмах писали: «Оные в полировке не только не хуже, но едва ли не лучше иностранных; ибо по их твёрдости весьма чистой глянец дают и различные фигуры показывают». В. М. Севергин, отец русской минералогии, говорил о яшме как о «главной горной породе Урала».

Яшма становится предметом изучения.

Но впереди теории идёт практика. С опытом прииска, добычи и обработки приходит знание материала, его особенностей. Книжный некогда термин становится профессиональным. Первые реестры Экспедиции ещё пользуются терминами иаспис, аспис, поздние прибегают к разъяснению: аспис, или яшма, и наконец, просто яшма. Сохраняет своё прежнее значение агат, применяемый как и в начале века к цветным, пестроцветным и рисунчатым яшмам: «Агатовые комнаты», убранные одной только яшмой, «агатовая мельница», которая работает преимущественно с яшмой… И. И. Лепёхин, путешествуя в 1770 году по Уралу, замечает: «Яшмы и агаты различают наши каменотёсы по общему наружному виду и по твёрдости полировки, почему нередко оба сии рода каменья перемешиваются, иногда яшму называют агатом, а агат яшмой. К яшмовому роду причисляют все полосатые агаты». «Полосатые агаты» Лепёхина и на самом деле яшмы. Лепёхин, сам того не замечая, указал на новое в уральской практике объединение под одним именем и однородно окрашенных, и различных полосчатых, и ленточных яшм.

Это подтверждается всеми известными реестрами месторождений яшм XVIII века. Один из них — реестр 1785 года Тупылева. С одной стороны, в нём прослеживается присущее началу века разделение яшм и агатов по цвету: яшмы — все зелёные; всё красное с чёрным, белым, вишнёвыми вкраплениями — агат. Но строгость местами уже изменяет Тупылеву: однажды встретилась у него яшма тёмно-кофейная. А среди зелёных яшм (по традиции они должны были бы быть только однородно окрашенными) у него значатся с крапинами, с тёмными прожилками, с белыми прожилками, струйчатые, волнистые. Со временем понятие яшма распространилось на всю палитру однородноокрашенных камней: красные, коричневые, жёлтые, палевые, белые, зелёные. Яшма красная становилась столь же обычной как и яшма зелёная. Оставалось в силе представление, что агат — это камень с просвечивающимися участками и включениями кварца. Отсюда все брекчиевидные и инкрустационные яшмы называли мясными, или великолепными, агатами. Яшмой называли и уральские зелёные порфиры. Красный или вишнёвый порфир, естественно, именовали агатом. Красноречивое свидетельство этой путаницы находим в указе, данном 17 мая 1784 года из Пермской казённой палаты, по которому Экспедиции поручалось добыть «порфирового камня, каковой обыкновенно известен в минералогических книгах под названием порфира, то есть такого рода красноватых или других цветов крепких яшм, в которых разных родов маленькие камешки заключаются». Для опознания камня приисковой партии была дана из литотеки «проба» с надписью «агат № 44», «коей, — по словам подготовившего пробу Ивана Патрушева, — подобен порфировога рода».

Попробуйте понять, что должна была найти партия, если по «Генеральному описанию» 1765 года под № 44 значился «агат красный с белыми кварцовыми прожилками, прежде называемой порфир», а на самом деле это была красная яшма одной из каменоломен в устье реки Кандабулак, притока Урала, красная яшма. Позже «агат под названием порфира» разыскивают близ Нижне-Туринского завода. Это заблуждение раскрылось лишь после того, как «пробы» добытых камней были отправлены Екатерине и выяснилось, что посланные пять проб «под названием порфира по испытанию оказались они не порфиры, но хорошего и редкого рода яшмы и агаты». Очевидно, среди так называемых порфиров были посланы яшмы, зелёные и красные; последние Екатерина называет агатами. Разъяснение последствий не имело: ещё в 1799—1880-х годах в Черемисской волости искали «порфир зелёной яшмы с белыми пятнами полевого шпата».

«Камень сей твёрд и красив в лощении»

Возникший к яшме интерес не замедлил сказаться на месте её в художественной культуре. Появились формы, каких русское камнерезное дело не знало.

Агатовый кабинет Агатового павильона

Одна из таких — знаменитое яшмовое убранство Агатовых комнат в Царском Селе. По своим масштабам мозаика комнат превзошла почти всё, что до сих пор знала Европа — карлштейнские мозаики Чехии (Праги и Карлштейна), яшмовую отделку капеллы Медичи во Флоренции. Уступает она лишь Эскориалу. Но, уступая масштабами и красотой, она выигрывает настроением и образностью, идущими от светского понимания красоты камня. Яшмовая мозаика Агатовых комнат, светских, даже интимных помещений, основывалась на иных представлениях о роскоши, красоте и ценности материала, раскрепощённого от всякой мистики — это было одно из самобытных и самых сильных качеств русской культуры камня. И здесь оно проявилось в полной мере.

Агатовые комнаты — отдельный павильон, состоящий из нескольких залов, построенный Ч. Камероном в Царском Селе, любимой загородной резиденции Екатерины, — первая работа виднейшего представителя строгого классицизма, изысканного мастера интерьера. «Комнаты» включают в себя три зала: центральный — Греческий и два меньших, боковых — Яшмовый и Агатовый кабинеты. Стены небольшого перекрытого куполом Яшмового кабинета облицованы багрово-красной, сургучной с зелёными полосами маломуйнаковской (ямской) яшмой; колонны, отделяющие от основного помещения две небольшие, расположенные одна против другой лоджии, оклеены уразовской яшмой («мясной агат») с крупными и мелкими пятнами густого красно-коричневого и тёмно-красного цвета, рассеянными в молочно-белом  кварце. Порталы обрамлены филенками трёх видов яшм. Самая нарядная среди них — ленточная кошкульдинская, с тёмно-зелёными, тёмно-вишнёвыми и жёлтыми лентами. Она отделяет с одной стороны широкий пояс серо-зелёной со стальным отливом калканской яшмы. Панели облицованы мясным агатом.

Работа над мозаикой заняла четыре с половиной года Три из них ушло на подготовку яшмовых плиток. Набор был начат во второй половине 1786 года и закончен в 1787 году.

Использование яшмы как облицовочного материала не снизило интереса к ней, как это произошло, например, в истории с малахитом, сошедшим с рынка роскоши после появления на пилястрах и колоннах иконостаса Исаакиевского собора. Яшме это не грозило уже потому, что культура её была молода, едва набирала силу; к тому же, в отличие от общедоступного интерьера собора, Агатовые комнаты были личными комнатами императрицы, и круг допускаемых сюда лиц был ограничен. Напротив, дальнейшая история яшмы свидетельствует, что Агатовые комнаты только подняли престиж этого камня. Он использовался в малых кабинетных формах, в изящных безделушках в сочетании с золотом, бриллиантами и даже стеклом, в парадном оружии, словом, был достаточно популярен в среде знати.

В библиотеке и кладовых Г. А. Потёмкина в Таврическом дворце в 70-х годах стояли бронзовые вазы с лебедями на яшмовых пьедесталах, крупная яшмовая ваза, яшмовая чашечка, фрагмент мозаичного яшмового карниза, и даже пара стеклянных кувшинов «под яшму подделанных», с бронзовыми украшениями. С яшмой встречаемся в описании праздника, который дал Потёмкин 28 апреля 1791 года. При входе в Таврический дворец, где проходил праздник, хозяин воздвиг «торжественные врата на шести гранитных и яшмовых столпах с надписью: “Екатерине Великой”». «Врата сии, — вспоминали биографы «светлейшего», — вели к первому отделению круглой залы, где восемь столпов поддерживали купол с позолоченными хорами, органами и  перилами, на которых расставлено было множество китайских фарфоровых и хрустальных чаш... В большой зале на алтаре стояла мраморная статуя Екатерины, окруженная яшмовыми чашами, и лампадами, лабиринтами, пирамидами из драгоценных камней и хрусталя».

Другая достопримечательность из мира яшмы XVIII века связана с именем сенатора и главы Берг-коллегии М. Ф. Соймонова. Рассказано о ней в записках последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, жившего в 1797 году в Санкт-Петербурге и посетившего Соймонова. В доме сенатора его поразил изысканной красотой материалов «прибор с украшениями для десерта в роде того, который был у короля в Варшаве, но с отделкой коего мрамором, и даже драгоценными камнями, как яшмою, бериллом и кристаллами, почему прибор Соймонова, — писал Станислав Август, — представлял более ценности как по материалу, так и по отделке более совершенной камней и бронзы. Камни, поступившие для украшения прибора Соймонова, были привезены из Сибири…».

Можно добавить, что не только штуфы были сибирского (уральского) происхождения, но и каменные его части, две чашечки, четыре колонки и плитки к «храмику» — композиционному центру десерта — делались в Екатеринбурге. В работе использовались красная и желтоватая струистая яшмы Каиповского месторождения и «полупрозрачный кварц, смешанной разноцветным видом яшмовых пятен и прожилок». С 1 по 20 августа 1792 года один мастеровой делал плитки для «храмика», второй в течение того же времени делал колонки из орской красной яшмы, четверо работали над чашечками.

Не последнее место яшма занимала в оформлении парадного оружия: сабель, кортиков, охотничьих ножей, хотя, надо признать, количественно здесь она намного уступала цветным халцедонам. В Оружейной палате обращает на себя внимание сабля, пожалованная Екатериной великому князю Александру Павловичу. У неё серебряная чеканная золочёная рукоять, на вершине черена вместо набалдашника вырезано в яшме изображение военачальника с львиной шкурой на правом плече. В огниве вставлены два античных камня. На ножнах две агатовые камеи. Есть в Оружейной палате несколько кортиков с яшмовыми череньями, которые с равным успехом могли быть сделаны и в Петергофе, и в Екатеринбурге. В одном охотничьем кортике взятый в золотую оправу яшмовый черен украшен золотой насечкой. В другом яшмовая рукоять, оправленная в золото, вырезана в виде конской головы. В третьем черен сделан из зелёной яшмы, украшен листочками, покрытыми зелёной финифтью. У ножей яшмовые черенья более скромные, зато часто выигрывают хорошо подобранным красивым камнем. У одного, например, уплощённый восьмигранный черен выточен из серой с зелёным оттенком яшмы со строго гармонирующей вызолоченной оправой. В другом черен сделан из двух соединённых шеллачной мастикой пластин превосходной орской пестроцветной яшмы, причем такой, какую не спутаешь ни с одной другой.

Владислав Семёнов
Президент историко-геммологического общества «Lithica»